maria galina (marigalina) wrote,
maria galina
marigalina

Category:

круговая порука :)

Раз пошла такая пьянка, то в вышедшем в начале года (в конце прошлого?) Воздухе:

Воздух. Журнал поэзии. 3–4/12.
– М.: АРГО-РИСК, 2012. – 300 с.

В новый альманах поэзии «Воздух», издающийся четырежды в год под редакцией поэта и переводчика Дмитрия Кузьмина, вошли проза на грани стиха «Перевести дыхание» Наталии Артемьевой, Дмитрия Болотова, эксперименты с формой, аллитерацией и образом в подборке Натальи Азаровой «Дышать», а также стихи других поэтов, среди которых Татьяна Нешумова, Алексей Сальников, Дина Гатина, Лев Оборин, Алексей Порвин, Глеб Симонов, переводы из Рольфа Бернхарда Эссига, Милоша Комадина и Аги Мишоль.

мои мини-рецензии на "Поражение Марса" Каневского и "Коренные леса" Сунцовой
мне кажется важным, что по поводу "Коренных лесов" я частично совпала с Валерием Шубинским :)
Там имеется еще и мини-рецензия на Гандельсмана
Дмитрий Кузьмин выкладывает номера в сеть некое время спустя после их выхода на бумаге, так что я немножечко его обгоню тут. Итак:

Владимир Гандельсман. Видение: Книга новых стихотворений.
СПб.: Пушкинский фонд, 2012. — 48 с.
Владимир Гандельсман. Читающий расписание (Жизнь собственного сочинения): Книга стихотворений.
СПб.: Пушкинский фонд, 2012. — 48 с.
Геннадий Каневский. Поражение Марса / Послесл. М.Гейде.
N.Y.: Ailuros Publishing, 2012. — 80 c.
Елена Сунцова. Коренные леса / Предисл. И.Машинской.
N.Y.: Ailuros Publishing, 2012. — 140 c.

Геннадий Каневский. Поражение Марса / Предисл. Н. Звягинцева, послесл. М.Гейде.
N.Y.: Ailuros Publishing, 2012. — 80 c.
Книга предварена дружеским предисловием Николая Звягинцева и завершается послесловием Марианны Гейде – изящным и парадоксальным эссе «О красоте предательства». Как ни странно, оба этих текста, безусловно замечательных и вполне самодостаточных (хотя звягинцевский и выстроен на цитатах из Каневского), меньше расскажут о собственно книге и поэтическом методе автора, нежели уже многократно цитированный рецензентами эпиграф из Дмитрия Замятина («Зарекшись ступить на землю этой страны, я рискую расстаться с клубящимся миром собственных смыслов и загадок. Так становятся резидентом, шпионом, разведчиком, навсегда остающимся в пространстве, подлежащем репрессиям и уничтожению»). Здесь важно авторское самоощущение – Каневский выбрал себе участь резидента, попавшего отсюда – «туда», он работает в советском прошлом, в опасной и избыточной эпохе «сталинского ампира». Или же напротив, выступает эмиссаром, заброшенным сюда – оттуда, эмиссаром, призванным зафиксировать и передать то, что утрачивается у нас на глазах, не столько историческую память, сколько историческое облако смыслов, мифологию истории. Особой разницы нет, поэт – всегда перебежчик. («на сосновой даче игра в лапту // сын наркома в белом стоит цвету/ хочет рыженькую вон ту// теплоход плывет по стеклянной реке/ два гудка его два укола пирке/ малый шрам на ее руке// машинист поет и уходит в рейс/ старший мастер звонко стучит о рельс/ послезавтра его арест…»).
Однако, реконструируя это прошлое в «клубящемся мире собственных смыслов и загадок», автор собирает его из кубиков культурного конструктора каждый раз несколько по-иному, сооружение получается странноватое, фантастическое (отсюда и название, и обложка, черная, с меркнущим багровым планетарным шаром). Не только сталинский ампир, но и сталинский стимпанк («славно поют мертвецы стимпанка, / выпуская нагретый воздух, / укрепив оболочку на круглой раме, / поскрипывая шестернями и штуцерами, поигрывая клапанами,/ неся на носу фигуру в стальной панаме.// нас, местных жителей, эти звуки заворожили, / вот и стоим мы за гаражами, / железной стеной отгороженные от жизни, / нас позвали, а мы и не возражали…»), а дальше – провал, сращение и сгущение времен…
Сталинский стимпанк вообще, по-моему, перспективное направление, и не только в поэзии, поскольку выводится из сталинского ампира примерно с той же степенью художественной убедительности, с какой он вырос в Англии из викторианства. Здесь Каневский первопроходец. Это, конечно, лишь одна из линий книги, но для меня, наверное, самая близкая.


Елена Сунцова. Коренные леса / Предисл. И. Машинской.
N.Y.: Ailuros Publishing, 2012. — 140 c.
В импрессионистском предисловии Ирины Машинской наряду с определениями «аудиомедитация», «необщее выражение лица» и «блюдо студня уже с другими тектоническими очертаниями континентальных европейских локотков» есть не менее импрессионистская, но очень уместная в данном случае характеристика стихов Сунцовой, как стихов «пространства и свободы». Точнее, я бы сказала – свободного пространства, воздуха. Этого в стихах Сунцовой всегда хватало, однако в новой книге, по сравнению с предыдущими – «Лето, полное дирижаблей» и «После лета», соответственно, 2010 и 2011 – даже концепция обложки предполагает некие подвижки и изменения (первые, одинаково оформленные и перекликающиеся названиями, смотрелись как диптих). Здесь в это пространство свободы встроены многочисленные культурные аллюзии и скрытые цитаты (некоторые приправлены изрядной дозой иронии) – от Ахматовой и Чуковского («Двадцать первое. Утро. Суббота./ Очертанья субботы во мне./ Ох, и трудная эта работа, / тем не менее, я на нуле») и Мандельштама («Только детские книги, / только широкоформатные диафильмы/ только советские музыкальные мультфильмы/ никаких веществ/ никаких объятий…») до Бродского («…И распылен как часовой/ на петроградской мостовой,/ где распускаются мосты/ любви невянущей цветы»). Такие стихи могла бы писать Эмили Дикинсон, начитавшись поэтов Серебряного века, да и вообще освоив культурный багаж русской поэзии века ХХ – акмеисты тут чокаются с футуристами, а символисты с обэриутами («Где-то в мире завалящем/ полном холодом и пара/ тонет в море настоящем/ водосвинка капибара. // Так всегда бывает с морем: / ты стоишь на берегу и / розоватым алкоголем / поишь женщину другую. // У нее на лапах тоже/ перепончатые пальцы, / но она тебя моложе / лет на восемьдесятнадцать. // И доносятся в тумане / как далекая гитара / отголоски грубой брани / одного ветеринара»).
«Розоватый», к слову сказать, одно из частотных слов книги – позже появится даже «розоватый почтальон»…
Скрещение американской метафизической поэзии, несколько дидактичной, но мощной и свободной - с русской неоклассической традицией оказывается неожиданно плодотворным, поскольку на стыке возникают некие лакуны – с явно тянущим оттуда сквознячком безумия. Не аполлоническая, но дионисийская песнь. Пожалуй, здесь наиболее явно, если сравнивать с предыдущими книгами, обозначается ракурс «с той стороны реки», звучит чуть ли не посмертный, не ведающий стыда и формальных обязательств, не знающий желания нравиться, освобожденный голос.

Владимир Гандельсман. Читающий расписание (Жизнь собственного сочинения): Книга стихотворений. СПб.: Пушкинский фонд, 2012. — 48 с.

Загадочная, хотя на первый взгляд – простая книга о простых вещах (жизнь, смерть, одиночество, старость – тоже простые вещи). Простое (опять же на первый взгляд) повествование о жизни двух престарелых супругов, все глубже погружающихся в свое одиночество (каждое отдельное стихотворение – как бы очередная глава этого повествования). Жизнь тем не менее, не реконструируется и похожа на посмертие, принимаемое героем (и читателем вместе с ним) за длящееся угасание – река, которая «слепит меж двух городов»; жена героя-повествователя «на чулочной фабрике двумя руками/ девять часов шьет каждый день/ им выдают зарплату иногда коврами,/ мы отдаленно не знаем, куда их деть», она садится «на пристани в белую лодку, / в пять десять отчаливает», пока герой спит; черепаха в пруду, которую время от времени идут кормить супруги – все это не состыкуется, не складывается в непротиворечивую картину, равно как не помогает сложить ее, скажем, неожиданный семантический сдвиг («отдалённо не знаем…») или вторгающийся элемент хтонического безумия («Если ж спор у меня зайдёт / с собеседником (я в подпитье/ жарок и говорлив), а тот / обладает встречною прытью, / и меня пытается одолеть, / и меня в ответ распыляет, / тут жена всю грудную клеть / напрягает и громко лает./ Унижать ей меня одной / позволяется, а на прочих / лает остервенело, я ей родной, / из трущоб ее чернорабочих. / Разбегается по четырем ветрам / люд застольный, двужильный, / и разносится лай по дворам, / настигающий, сильный»). Ад или чистилище, где престарелые супруги проходят свои мытарства, прилепившись друг к другу, остановившееся время, одиночество ушедшего в себя сознания, лишенного внешних ориентиров и раз за разом воспроизводящего один и тот же отрезок жизни – в данном случае скудную старость. В этом контексте открывающее книгу стихотворение о полумертвом таракане, вечно читающем расписанье за стеклом автобусной остановки приобретает совершенно определенный смысл.

Владимир Гандельсман. Видение: Книга новых стихотворений.
СПб.: Пушкинский фонд, 2012. — 48 с.
Книга, состоящая из циклов восьмистиший, перекликающаяся с «Читающим расписание» уже хотя бы тем, что ее предваряет эпиграф из Данте. Однако, в отличие от гибкой структуры «Читающего расписание», у этой книги структура демонстративно, вызывающе жесткая – три раздела, в каждом – по двенадцать восьмистиший (четырехстопный хорей с двухсложными и трехсложными клаузулами) и фиксированной неравноударной рифмой (а-б-а1-б1-а-б-б1-а1). Эта внешняя ригидность, тем не менее,, взламывается изнутри тем же хтоническим напором – узор жизни, словно в калейдоскопе, складывается и рассыпается не только с каждой перевернутой страницей, но и с каждой следующей прочитанной строчкой («Плачущий стоит отец/ в коридорной нише высвеченный. / Как в воронку, инородец, / полусна заверченный. / Полусклад-полудворец / памяти чистосердечной, - звездной метой меченый, / потайной колодец.»; «Мать усталая сидит / у окна, неузнаваемая, / смотрит, но меня не видит, / тем же сном изваяна. / Совесть ли, вина саднит, / - не сбылось ли чаемое, - не раскроешь тайное, / - ничего не выйдет»). Первый раздел – топография, призрачное путешествие по детским городским маршрутам, второй – «живые картинки» детства («Праздничный отец вдали, / в кухне, быстро приближающейся, - / сколько нам счастливой дали / жизни, там живущейся? - / магазинные кули, /щёлк картошки жарящейся, / да снежок, чуть вьющийся / в заоконной зале.»), третий – как бы чуть отстраненная медитация на тему двух первых.
Название в этом контексте можно трактовать двояко – и как видение и как видение.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments