May 9th, 2008

Константин Левин

     Нас хоронила артиллерия.
     Сначала нас она убила.
     Но, не гнушаясь лицемерия,
     Теперь клялась, что нас любила.

     Она выламывалась жерлами,
     Но мы не верили ей дружно
     Всеми обрубленными нервами
     В натруженных руках медслужбы.

     Мы доверяли только морфию,
     По самой крайней мере -- брому.
     А те из нас, что были мертвыми,--
     Земле, и никому другому.

     Тут все еще ползут, минируют
     И принимают контрудары.
     А там -- уже иллюминируют,
     Набрасывают мемуары...

     И там, вдали от зоны гибельной,
     Циклюют и вощат паркеты.
     Большой театр квадригой вздыбленной
     Следит салютную ракету.

     И там, по мановенью Файеров,
     Взлетают стаи Лепешинских,
     И фары плавят плечи фраеров
     И шубки женские в пушинках.

     Бойцы лежат. Им льет регалии
     Монетный двор порой ночною.
     Но пулеметы обрыгали их
     Блевотиною разрывною!

     Но тех, кто получил полсажени,
     Кого отпели суховеи,
     Не надо путать с персонажами
     Ремарка и Хемингуэя.

     Один из них, случайно выживший,
     В Москву осеннюю приехал.
     Он по бульвару брел как выпивший
     И средь живых прошел как эхо.

     Кому-то он мешал в троллейбусе
     Искусственной ногой своею.
     Сквозь эти мелкие нелепости
     Он приближался к Мавзолею.

     Он вспомнил холмики размытые,
     Куски фанеры по дорогам,
     Глаза солдат, навек открытые,
     Спокойным светятся упреком.

     На них пилоты с неба рушатся,
     Костями в тучах застревают...
     Но не оскудевает мужество,
     Как небо не устаревает.

     И знал солдат, равны для Родины
     Те, что заглотаны войною,
     И те, что тут лежат, схоронены
     В самой стене и под стеною. 

                                                      1946